Имя для эпохи: перипетии памяти о Дмитрии Донском

Январь 1807 года. На вечернюю премьеру трагедии Владислава Озерова "Димитрий Донской" петербургская публика начала собираться с утра. Уже днем в партере стояли толпы. В ложах теснились богачи. Между музыкантами оркестра сидели те зрители, кто заплатил по 10 рублей — огромные деньги, — лишь бы увидеть спектакль. Год назад Россия потерпела поражение под Аустерлицем. Премьера шла уже во время новой войны с Францией. Когда актер Яковлев, играющий Дмитрия Донского, произнес: "К отмщенью нашему я созвал ныне вас: / Беды платить врагам настало нынче время!" — зал взорвался. В финале, когда он встал на колени со словами: "Прославь и возвеличь и вознеси Россию!" — разразилась овация. Актер Яков Шушерин (роль князя Белозерского) вспоминал: "Я думал, что стены театра развалятся от хлопанья, стука и крика. Многие зрители обнимались, как опьяненные от восторга". Публика смотрела не на князя XIV века. Дмитрий читался как Александр, Мамай — как Наполеон. Дмитрий Донской снова стал нужен. Но не потому, что вспомнили его настоящую историю, а потому, что нашли в нем то, что искали. Спустя 15 лет после премьеры поэт Кондратий Рылеев вложил в уста Донского слова о тирании: "Доколь нам, други, пред тираном / Склонять покорную главу?" Будущему декабристу нужен был не просто князь-воин, а борец с несправедливой властью — за "святую праотцов свободу и древние права граждан". В XIV веке антимонархист Рылеев искал вдохновения на то, чего добивался сам в XIX веке. В 1864 году историк Николай Костомаров поставил вопрос, который академическая среда сочла неприличным. Перед Куликовской битвой Дмитрий отдал свои доспехи боярину Михаилу Бренку, а сам надел чужие. Летописи объясняли это желанием сражаться как простой воин, встать в один строй с войском. Костомаров прочитал иначе: желание выжить в случае поражения, сохранить себя для продолжения борьбы. Знаменитый тогда историк Михаил Погодин ответил Костомарову публичной отповедью: о Куликовской битве следует говорить если не с благоговением, то хотя бы с большой осторожностью. Полемика вышла за пределы академического кабинета — ее обсуждали в газетах, в университетских аудиториях, в салонах. Речь шла уже не о 1380 годе. Речь шла о праве нации иметь безупречного предка. О том, кому принадлежит прошлое и что с ним позволено делать. Вопрос Костомарова остался открытым. Древнерусские тексты не дают однозначного ответа: обмен доспехами мог быть тактикой, мог быть жестом единения с войском, мог быть тем и другим сразу. Но показательно, что сам спор — о реальном поступке реального человека — оказался куда менее удобным, чем любой из монументальных образов, созданных до и после него. Живой вопрос всегда мешает готовому ответу. Через два года после вопроса Костомарова Дмитрий Донской появился на пятирублевых кредитных билетах. На деньгах он встал в одном ряду с Романовыми — единственный Рюрикович среди государей новой династии. Для портрета взяли изображение из Донского монастыря — с нимбом, хотя церковь тогда еще не канонизировала его. Никто не знал, как Дмитрий выглядел на самом деле: лицо скрывал шлем. Но государству не требовалось портретное сходство, ему нужен был узнаваемый символ. В советское время из монарха Дмитрия Донского сделали полководца-освободителя. Картина Бубнова "Утро на Куликовом поле", начатая после победы в Сталинградской битве, закрепила монументальный силуэт богатыря из былин. О внутриполитических конфликтах княжеского правления предпочитали не говорить. Православная церковь не канонизировала Дмитрия Донского почти 600 лет. Хотя княжескую биографию еще в XVI веке выстраивали по канонам жития. А его жена Евдокия в XIX веке была причислена к лику святых как преподобная Евфросиния Московская. Возможно, влияла церковная память о конфликтах: князь активно вмешивался в дела духовников, спорил с Константинополем, добивался своих кандидатов на митрополичью кафедру. Эта незавершенность делала образ особенно удобным. Житие святого сложно интерпретировать в политических интересах. Биографию воина — можно. В 1988 году, в год тысячелетия Крещения Руси, Поместный собор все-таки канонизировал Дмитрия — "за праведную жизнь и спасение Отечества". И только в XX веке археолог Валентин Янин изучил вещь, которая плохо вписывалась в любой из имеющейся галереи княжеских образов, — свинцовую печать Дмитрия Донского. На ней вместо привычного святого покровителя была изображена коронованная голова и надпись: "Все ся минетъ". "Все это пройдет". Историки связывают появление надписи с юностью Дмитрия: чума один за другим уносила членов княжеского дома, подросток остался сиротой. Формула была утешением — и констатацией одновременно. Он выжил. В 1380 году разбил Мамая на Куликовом поле. В 1382-м не смог защитить Москву от Тохтамыша. Снова платил дань. Жизнь подтверждала надпись на печати точнее любых позднейших панегириков. Никто из тех, кто делал из Дмитрия Донского борца с тиранией или лицо на купюре, об этой печати не знал — она нашлась слишком поздно. Княжеский девиз "Все это пройдет" плохо вписывается в любой парадный образ: ни в купюру с нимбом, ни в монументальный силуэт Бубнова, ни в академические споры о доспехах. Потому что надпись на печати — не про победу. И не про поражение. Это про человека, который носил с собой напоминание о непрочности всего. И все равно действовал.